«Верою, верностью, трудом» — такие слова выбрал Евгений Сергеевич Боткин для девиза на своем гербе, когда получил титул потомственного дворянина. В этих словах словно сконцентрировались все жизненные идеалы и устремления доктора Боткина: глубокое внутреннее благочестие, жертвенное служение ближнему, непоколебимая преданность Царской семье и верность Богу и Его заповедям во всех жизненных обстоятельствах, верность до конца. Такую верность Господь приемлет как чистую жертву и дает за нее высшую, небесную награду: Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Откр. 2, 10).
Родительский дом
Семейство Боткиных было родом из города Торопца Псковской губернии. Купец Петр Кононович Боткин, дед Евгения, в 1791 году переехав в Москву, занялся сначала производством сукна, затем оптовой торговлей чаем. Он быстро добился успеха, его компания «Петр Боткин и сыновья» торговала чаем без посредников, приносила большие доходы и Боткины вскоре вошли в число крупнейших чаеторговцев России.
Своих детей, а их было двадцать четыре, Петр Кононович воспитывал в строгом благочестии. Он сумел привить им понимание того, что если они получили от Бога богатство и ум, то обязаны разделить эти щедрые дары с другими людьми. Он хотел, чтобы его сыновья добивались успеха в жизни настойчивым трудом, помогали ближним и уважали чужой труд.
Петр Кононович Боткин сумел дать своим многочисленным детям хорошее образование и не препятствовал им заниматься тем делом, к которому они имели склонность. Он создал крепкую семью, члены которой поражали окружающих своей сплоченностью, взаимопомощью, а также радушием и отзывчивостью. Плоды семейного воспитания в полной мере стали видны на сыне Петра Кононовича Сергее, будущем всемирно известном враче.
Сергей Петрович, отец Евгения, получил образование в престижном пансионе, а затем — на медицинском факультете Московского университета. Довольно скоро обнаружился его необыкновенный талант к врачебному искусству. Этот талант соединялся с бережным и любовным отношением к больным, которое впоследствии унаследовал и Евгений.
Мать Евгения, Анастасия Александровна Боткина, в девичестве Крылова, была дочерью небогатого московского чиновника. Красивая, умная, деликатная, она была к тому же хорошо образованна: в совершенстве владела французским и немецким языками, прекрасно знала литературу, тонко разбиралась в музыке. Анастасия Александровна очень любила своих детей, но эта любовь не была слепым обожанием: она умела сочетать при воспитании ласку с благоразумной строгостью.
Однако жизнь ее была недолгой. Весной 1875 года она умерла на итальянском курорте Сан-Ремо от острого малокровия. После смерти жены на руках у Сергея Петровича осталось шесть сыновей и дочь. Евгению в это время было всего десять лет. Спустя полтора года Сергей Петрович женился второй раз на молодой вдове Екатерине Алексеевне Мордвиновой, урожденной княжне Оболенской, которая относилась к детям мужа с деликатностью и нежностью, стараясь заменить им мать. От этого брака родилось еще шесть детей. О Сергее Петровиче говорили, что в окружении своих двенадцати детей в возрасте от года до тридцати лет, он напоминал библейского патриарха.
Авторитет Сергея Петровича в семье был непререкаем, от детей он требовал безоговорочного послушания. Однако такая строгость не казалось детям чрезмерной: она была растворена самой искренней отцовской любовью, поэтому дети слушались отца охотно и, как вспоминают современники, нежно его любили. По духу Сергей Петрович был миротворцем: он избегал ссор, праздных споров и старался не обращать внимания на мелкие житейские неурядицы, а в трудных жизненных ситуациях напоминал окружающим о милосердии Господа.
Величие его души особенно проявлялось в том деле, которому он посвятил всю свою жизнь. Многие современники отмечали необыкновенный талант Сергея Петровича Боткина как диагноста и считали это даром Божиим, потому что он часто удивлял окружающих способностью «разгадывать» болезни и находить против них наилучшие лекарства. Некоторые диагнозы, которые поставил Сергей Петрович, вошли в историю медицины.
Будучи исключительно талантливым диагностом, он никогда этим не превозносился, но считал свой труд священным долгом перед ближним и перед родиной. В то время как окружающие с восхищением говорили о его гениальности, сам Сергей Петрович был очень смирен и говорил сыновьям, что доктор должен быть прежде всего нравственным человеком, готовым на жертвенный подвиг ради ближнего. После его смерти Евгений, разбирая бумаги отца, нашел листок, на котором Сергей Петрович когда-то написал: «Любовь к ближнему, чувство долга, жажда знаний». Будучи великим ученым, доктор, тем не менее, ставил на первое место не знания, а исполнение евангельского закона — любовь к ближнему.
Круг общения Боткиных был чрезвычайно широк — прежде всего, благодаря так называемым «боткинским субботам». Раз в неделю в доме у Сергея Петровича собирались ученые, музыканты, поэты, писатели, художники. На этих встречах редко поднимались медицинские вопросы, а политические темы не обсуждались никогда. Если гость, впервые попавший на вечер, начинал осуждать правительство или говорить о политических партиях и возможной революции, то остальные гости знали, что видят неосторожного новичка в последний раз.
Брат Евгения, Петр, впоследствии гордился тем, что на одном из таких вечеров, будучи ребенком, сидел на коленях у Тургенева. Поэты и музыканты, драматурги и литераторы сидели в гостиной за большим столом с докторами, химиками и математиками и все вместе представляли собой колоритное, единодушное общество. Тесное общение с людьми искусства и науки имело самое благотворное влияние на детей Боткина.
Одной из главных ценностей для семьи Боткиных всегда оставалась вера. Они любили храм, богослужения, и не могли себе представить, чтобы можно было долгое время оставаться без церковных служб. В этом, безусловно, была большая заслуга отца. В то время когда русская интеллигенция постепенно охладевала к религии, Сергей Петрович не отступал от православной веры и заботился о том, чтобы сохранить и укрепить ее в своих детях. Показателен такой факт. В начале 1880-х годов Сергей Петрович купил в Финляндии мызу Култилла[1], которая стала фамильной дачей Боткиных. Однако поблизости не было ни одного православного храма, поэтому сразу после приобретения усадьбы Сергей Петрович приступил к строительству домовой церкви. Это была единственная церковь на всю округу, поэтому на воскресные службы к Боткиным собирались все местные дачники. Каждую субботу вечером колокольный звон созывал всех желающих на всенощное бдение в церковь Боткиных, как ее называли. По воскресеньям все большое семейство Боткиных молилось за литургией.
Религиозность семьи Боткиных оказывала большое влияние на финских жителей. Работа в имении давала им материальное содержание, при этом они очень уважали хозяина поместья, который часто лечил их бесплатно. Каждое Рождество Боткины устраивали в имении для местных жителей праздник с играми, хороводами, рождественскими песнями, угощением. Ежегодно в церкви Боткиных совершались пасхальные службы с крестным ходом, посмотреть на который собирались даже финны-протестанты. А после праздничного богослужения работников имения и жителей деревни ждали подарки от хозяев: акварельные рисунки на пасхальную тему, разноцветные яйца, шоколад. Такая доброта действовала на финнов как самая убедительная проповедь: некоторые из протестантов, пораженные искренней любовью Боткиных к простым людям, принимали православие.
В семье Боткиных знали и почитали святого праведного Иоанна Кронштадтского. История сохранила для нас следующий случай. Сергей Петрович на протяжении двенадцати лет был лечащим врачом Салтыкова-Щедрина и несколько раз спасал его от смерти. Однажды, когда писатель тяжело заболел, его жена пригласила помолиться на дому отца Иоанна Кронштадтского. В это время мимо проезжал Сергей Петрович. Он увидел у подъезда большую толпу народа, испугался за здоровье своего подопечного и буквально ворвался в квартиру Салтыковых, где в это время домашние поили отца Иоанна чаем. Михаил Евграфович очень смутился от мысли, что приход на дом священника есть как бы знак недоверия врачу. Он боялся, что доктор обидится, но Боткин успокоил его, сказав, что рад был увидеть отца Иоанна. «Мы с батюшкой коллеги, — улыбнулся Сергей Петрович, — только я врачую тело, а он — душу».
К отцу Иоанну доктор Боткин относился с благоговением и просил его о помощи в тех случаях, когда сознавал бессилие научной медицины. Так, в 1880-е годы весь Петербург был взбудоражен вестью об исцелении княгини Юсуповой, которая умирала от заражения крови. К больной позвали отца Иоанна Кронштадтского. Навстречу пастырю вышел доктор Боткин со словами: «Помогите нам!» А когда княгиня Юсупова поправилась, доктор искренне признавал: «Уж не мы это сделали!»
С 1873 года Сергей Петрович стал лейб-медиком императора Александра II и его супруги Марии Александровны. Часто сопровождая императора в его поездках в качестве врача, своими нравственными и деловыми качествами он завоевал доверие государя. Однако, несмотря на свое высокое положение, Сергей Петрович остался таким же смиренным и доступным для простых людей, продолжая помогать всем, кто к нему обращался. Его кошелек «был открыт… для всяких благотворений, и едва ли кто-нибудь из обращавшихся за помощью уходил от него с отказом». Кроме этого, он, по своей сострадательности и доброте, часто лечил людей бесплатно. Слова и поступки отца, его поведение, отношение к Богу и людям глубоко напечатлелись в душе юного Евгения и стали для него нравственными ориентирами на всю жизнь.
«Он пришел в мир ради людей…»
Евгений родился 27 мая 1865 года в Царском Селе и был четвертым ребенком в многодетной семье Боткиных. Благодаря мудрому воспитанию, он еще в детстве приобрел такие добродетели, как великодушие, скромность и сострадательность. Мягкого, интеллигентного Евгения отличала нелюбовь к дракам и всяческому насилию. Его брат Петр вспоминал: «Он был бесконечно добрым. Можно было бы сказать, что пришел он в мир ради людей и для того, чтобы пожертвовать собой».
Как и все дети в семье Сергея Петровича Боткина, Евгений получил основательное домашнее образование. Кроме общеобразовательных предметов, он учился иностранным языкам, живописи. Музыку ему преподавал знаменитый композитор Милий Балакирев. Евгений относился к нему с большим уважением и, уже спустя годы в письмах к Балакиреву неизменно подписывался «Ваш ученик» или «Ваш бывший ученик».
Кроме родителей, большое влияние на мальчика оказал его крестный — дядя Петр Петрович Боткин, который возглавлял чаеторговую фирму, а кроме нее, владел еще сахарными заводами. Дядя был очень богат, и при этом отличался глубокой верой, добропорядочностью и вниманием к людям. Так, для рабочих своего сахарного завода он открыл бесплатную столовую, построил больницу и церковноприходскую школу. Петр Петрович, живший в Москве, был старостой нескольких церквей, состоял попечителем общественной Андреевской больницы, жертвовал большие суммы денег Московскому попечительству о бедных. Он помогал строить православный храм даже в Аргентине. Петр Петрович также пожертвовал большую сумму на строительство храма Христа Спасителя, а затем стал в нем старостой. Один из его родственников вспоминал: «…Чуть ли не сразу при освящении он сделался старостой в храме Христа Спасителя, по крайней мере, я помню его исключительно там. Кажется, в последний раз, когда я был на заутрене Святой Пасхи за церковным ящиком, передо мной в невероятно густой толпе пробирался с блюдом в руках Петр Петрович во фраке с Владимиром на шее, собирая церковный сбор». Перед глазами Евгения всегда был живой пример того, как нужно относиться к богатству, данному тебе от Бога, — оно дано, чтобы помогать другим.
Благодаря хорошей домашней подготовке Евгений смог поступить сразу в пятый класс 2-й Санкт-Петербургской классической гимназии, которая была старейшей в столице. К ученикам в этой гимназии предъявлялись столь высокие требования, что учащиеся часто оставлялись на второй год. Так, один из учеников провел в гимназии вместо положенных восьми лет — тринадцать. Из семьи же Боткиных (а кроме Евгения в этой гимназии учились еще его братья Сергей, Петр, Александр и Виктор), никто ни разу не оставался на второй год.
Учился Евгений довольно хорошо, по немецкому, французскому и русскому языкам — на отлично. Позднее, когда он занял высокое положение при дворе, он оказался среди тех немногих в свите императора, кто прекрасно говорил по-французски, по-немецки и по-английски. Евгений не только прилежно занимался, но и отличался безупречным поведением во время уроков. В журнале успеваемости и поведения учеников о нем сообщалось: «В посещении уроков — обыкновенно исправен, уроки пропускал по болезни; в приготовлении уроков — весьма исправен, в исполнении письменных работ — весьма старателен, относительно внимания в классе — внимателен».
В гимназии строго следили за поведением учащихся. Так, на заседании педагогического совета 12 октября 1879 года было принято постановление вносить проступки учеников в кондуитный журнал. Это была толстая книга, в которой каждому из учеников посвящался один лист. На каждом листе кондуита находилась таблица: дата замечания, проступок, фамилия преподавателя, сделавшего порицание, состоявшееся взыскание. Некоторые листы содержали десятки замечаний. Типичные нарушения дисциплины были такие: «леность», «беспокойное поведение», «неприготовление домашнего задания», «делал хлопушки на перемене», «опоздал на полчаса», «ничего не делал во время урока», «безобразный смех», «постояннная болтовня». В архивах сохранился кондуитный журнал за 1880 год, из которого можно узнать об отношении братьев Боткиных к учебе. Петру Боткину в этом году, например, были сделаны следующие замечания: «не успел приобрести книги», «за уклонение от уроков на 2 часа». Замечания же на странице гимназиста Евгения Боткина отсутствуют.
Учеба давалась Евгению легко. Он увлекался математикой, читал религиозную, историческую и светскую литературу, любил стихи Пушкина. Отец вникал в учебные занятия сына, часто обсуждал с ним какую-либо прочитанную книгу. Особенно восхищался Сергей Петрович очерками Салтыкова-Щедрина. «Сколько ума и правды», — говорил он о его произведениях. Евгений всегда прислушивался к мнению отца и ценил возможность обсуждать с ним какие-либо вопросы. Позднее он писал, что отец стал для него опытным, добрым старшим другом, который мог наставлять, руководить, и с которым можно было советоваться. На развитие литературных интересов Евгения очень повлияли и «боткинские субботы», регулярно проходившие в родительском доме. Постоянно общаясь с талантливыми и незаурядными людьми, Евгений научился разбираться в литературе и поэзии. Современники впоследствии отмечали его начитанность и талант рассказчика.
Отец часто брал Евгения и других сыновей в свою клинику. Перед ее посещением он просил мальчиков вести себя спокойно, в обморок при виде крови не падать, поскольку они — лекарские дети. О труде медиков он повторял, что «нет большего счастья на земле, как этот непрерывный и самоотверженный труд на пользу ближних». Эту убежденность всем сердцем воспринял и Евгений. Он видел, что для отца это не просто слова: Сергей Петрович отдавал больным всего себя без остатка.
Студент
В 1882 году Евгений окончил гимназию. Ее выпускники, получившие аттестат, зачислялись в университет без дополнительных экзаменов и испытаний. Евгений стал студентом физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Учился он прилежно. Однако уже на следующий год, сдав экзамены за первый курс университета, он поступил в императорскую Военно-медицинскую академию. Его выбор профессии с самого начала носил осознанный и целенаправленный характер. Медицина, по свидетельству современников, была его призванием: он умел помочь и поддержать в тяжелую минуту, облегчить боль, протянуть руку помощи.
Военно-медицинская академия в то время была известна не только тем, что давала глубокое медицинское образование. Ее задачей было воспитывать врачей, преданных Богу, Родине и профессии. В правилах для преподавателей академии специально оговаривалось, что они «не могут высказывать чего-либо противного религии, нравственности, законам и правительственным распоряжениям». Для студентов существовала специальная инструкция, в которой говорилось о необходимости обязательного посещения церкви, говения Великим постом, исповеди и причащения. В главном здании академии находилась церковь в честь Смоленской иконы Божией Матери, где, кроме богослужений, проходили все академические торжества. В церкви были установлены мемориальные доски с именами студентов и выпускников академии, погибших при исполнении своего врачебного долга во время войн или эпидемий.
Среди однокурсников Евгения, студентов выпуска 1889 года, оказалось много учащихся из семей ученых: Е. П. Бенард, Ф. Э. Лангебахер, А. В. Рутковский, П. Т. Садовский. Именно они на курсе задавали тон в учебе своей увлеченностью медициной. В свободное время многие однокурсники Евгения шли бесплатно работать в больницы Красного Креста. Курс, на котором учился Евгений, отличался особенной товарищеской сплоченностью и благородством духа. Вот лишь один из фактов. Многие студенты академии не имели достаточных средств к существованию и были вынуждены зарабатывать. Староста курса предложил создать специальный денежный фонд из добровольных пожертвований, для того чтобы менее обеспеченные студенты не отвлекались от занятий на заработки. Эта идея была принята студентами с воодушевлением. Евгений Боткин был среди тех, кто жертвовал немало средств для неимущих собратьев по учебе.
В течение учебного года Евгений напряженно занимался, а летние каникулы, как правило, проводил в имении Култилла. Там он не только отдыхал, но и трудился: с удовольствием собирал сено, поливал обширный сад, расчищал дорожки. Отец, считавший, что для поддержания здоровья полезна физическая работа, и в этом был для него примером.
В 1889 году Евгений успешно окончил академию, получив звание лекаря с отличием и именную Пальцевскую премию, которую присуждали третьему по успеваемости на курсе. При выпуске студенты Военно-медицинской академии давали так называемое «факультетское обещание», выражающее основополагающие морально-этические принципы поведения врача. Его текст помещался на оборотной стороне диплома лекаря: «Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием, я даю обещание в течение всей своей жизни не помрачать чести сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать по лучшему моему разумению прибегающим к моему пособию страждущим, обещаю свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказанного доверия. Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми своими силами ее процветанию, сообщая ученому свету все, что открою. Обещаю не заниматься приготовлением и продажею тайных средств. Обещаю быть справедливым к своим сотоварищам-врачам и не оскорблять их личности, однако же, если бы этого потребовала польза больного, говорить правду без лицемерия. В важных случаях обещаю прибегать к советам врачей, более меня сведущих и опытных; когда же сам буду призван на совещание, обязуюсь по совести отдавать справедливость их заслугам и стараниям».
Эти нравственные правила врача, которые Евгений Боткин называл «кодексом принципов», не были для выпускников курса 1889 года просто словами. Это была, можно сказать, программа их жизни. После окончания академии большинство из однокурсников Евгения, став врачами, проявляли большое самоотвержение и благородство: бесплатно принимали больных в лечебницах Российского Общества Красного Креста; служили в различных военных поселениях, крепостях, саперных батальонах и на флоте; работали земскими врачами; трудились во время эпидемий, подвергая себя риску заражения. Вот лишь несколько примеров. Земский врач Василий Васильевич Ле-Дантю создал сеть небольших больниц и этим добился снижения смертности среди крестьян. Он умер, заразившись сыпным тифом при лечении крестьянской семьи. Талантливый хирург Франц Викентьевич Абрамович также скончался, заразившись от пациента. В период русско-японской войны десять однокурсников Евгения Сергеевича погибли при исполнении своего врачебного долга.
«Кодекса принципов» придерживался в своей врачебной практике и Евгений Боткин. Он справедливо считал, что подобные этические нормы близко подходят к христианству и могут естественным образом привести от религиозного индифферентизма к вере — как произошло и с ним самим. Во время обучения студент Боткин испытал некоторое охлаждение к религии, однако этот период длился недолго. Себя он называл одним из тех счастливцев, у которых по особой милости Божией после периода религиозного равнодушия к делам присоединилась и вера. Во всяком случае, для Евгения было очевидным, что добрые дела, в том числе врачебная помощь людям, должны быть основаны на вере. Как он писал в одном из писем, вспоминая слова из Соборного послания апостола Иакова, «если вера без дел мертва, — то и дела без веры не могут существовать».
Выпускные торжества в академии, состоявшиеся 11 ноября 1889 года, омрачились для Евгения тяжелой болезнью отца. Через месяц, 12 декабря, Сергей Петрович скончался во Франции, в Ментоне, от ишемической болезни сердца. Умер он сравнительно молодым: ему было всего 58 лет. Похоронили Сергея Петровича в Санкт-Петербурге на кладбище Новодевичьего монастыря. Евгений часто приходил на могилу отца, сосредоточенно молился и плакал.
Врач
После окончания академии Евгению пришло время выбирать место своего служения. Слава отца, всемирно известного медика и ученого, открывала ему все двери: он мог сразу найти место с самым высоким жалованьем. Однако Евгений не желал пользоваться именем отца. Он решил начать свою практическую деятельность в Санкт-Петербургской Мариинской больнице для бедных, учрежденной императрицей Марией Феодоровной. Жалованье там было маленькое. Однако эта больница была одной из лучших клиник Петербурга — ее называли «лечебным заведением, близким к совершенству», а потому многие молодые врачи (студенты и выпускники) Военно-медицинской академии выбирали ее для себя в качестве практической школы.
К тому времени главным врачом Мариинской больницы уже несколько лет был ученик Сергея Петровича Боткина — В. И. Алышевский. Он привел больницу в такое блестящее состояние, что каждый молодой врач стремился попасть именно туда. На его имя молодой лекарь Евгений Боткин и подал прошение. Доктор Алышевский, лично зная Евгения и его способности, ходатайствовал об определении его на должность врача-интерна. В январе 1890 года Евгений начал свою работу в клинике. В его обязанности входило обследовать больных при поступлении их в стационар и ставить предварительный диагноз, а также курировать сортировочные палаты, где находились новопоступившие.
Однако на должности врача-интерна Евгений находился недолго. В конце года он вступил в брак, и, поскольку ему нужно было содержать семью, руководство больницы предложило ему более высокооплачиваемую должность сверхштатного ординатора клиники.
Ко времени свадьбы Евгению было двадцать пять лет. Его избранница, Ольга Владимировна Мануйлова, была значительно младше: ей только что исполнилось восемнадцать. Она была сиротой, с четырех лет воспитывалась у состоятельных родственников. 7 января 1891 года в Екатерининской церкви императорской Академии художеств состоялось их венчание. Молодые супруги очень любили друг друга, имели полное единодушие и считали себя самой счастливой парой в мире. 12 сентября 1892 года у них родился первый сын. Мальчика назвали в честь деда — Сергеем. Однако через полгода нежно любимый родителями первенец скончался от воспаления мозговой оболочки. Эта смерть потрясла Евгения Сергеевича. Он мучительно переносил боль утраты, но именно эта боль привела его к глубокой вере и покорности перед судьбами Божиими. Господь дал ему возможность и силы полностью переосмыслить свою жизнь. Сам Евгений позднее писал о том, что после потери первенца стал заботиться не только о добросовестном выполнении обязанностей врача, но больше «о Господнем»: профессиональная деятельность осветилась для него светом заповедей Божиих. Православная вера стала основой его жизни и тем главным сокровищем, которое он старался передать своим детям. Всего в семье Боткиных выросло четверо детей: Дмитрий, Юрий, Татьяна, Глеб. Евгений был верным и любящим мужем и нежным и заботливым отцом. Казалось, этот семейный корабль не могут поколебать никакие бури…
В мае 1892 года Евгений Сергеевич поступил на должность врача императорской придворной певческой капеллы. При этом назначении возникла ситуация, в которой проявилась особая деликатность молодого доктора. Управляющим капеллой был композитор Милий Балакирев, который, будучи недоволен работающим при интернате доктором Юринским, решил устроить на его место своего бывшего ученика Евгения Боткина. Однако когда тот понял, что его приглашают на место неугодного начальству человека, то наотрез отказался принять предложение. И лишь через некоторое время, узнав о благополучном устройстве доктора Юринского в другом месте, согласился занять вакансию.
В певческой капелле Евгений Сергеевич проработал, однако, недолго. Милий Алексеевич отличался высокой требовательностью как к себе, так и к другим, его воспитанники сильно утомлялись от бесконечных репетиций и занятий. Доктор Боткин, жалея детей, освобождал их от непомерных нагрузок. Композитор был этим очень недоволен и, в свою очередь, отменял назначения врача. Однажды Балакиреву доложили о том, что якобы доктор Боткин в морозный день при сильном ветре повез легко одетых мальчиков в больницу на извозчике. Композитор возмутился. Евгений Сергеевич был огорчен тем, что Милий Алексеевич поверил клевете, и написал ему: «Первое условие возможности моей службы в придворной капелле — есть безусловное ваше ко мне доверие. Теперь, когда, как мне кажется, его уже нет, — мне остается только принести вам мою сердечнейшую признательность за все прошлое и просить вас снять с меня обязанности врача Придворной капеллы». В декабре 1893 года Евгений Сергеевич уволился из капеллы и через месяц вновь поступил на службу в Мариинскую больницу для бедных. В качестве врача-ассистента он добросовестно работал во всех отделениях стационара: терапевтическом, хирургическом, а также в изоляторе. Уже через год, в январе 1895 года, за «отлично-усердную службу и особые труды» он получил свою первую награду: орден св. Станислава III степени.
Одновременно с клинической практикой молодой доктор занимался наукой, его интересовали вопросы иммунологии, сущности процесса лейкоцитоза, защитных свойств форменных элементов крови. Через год Евгений Сергеевич блестяще защитил диссертацию на степень доктора медицины, посвятив свою научную работу памяти почившего отца.
Весной 1895 года руководство больницы, заботясь о повышении квалификации своих кадров, приняло решение командировать Евгения Сергеевича в Германию. Доктор Боткин трудился в медицинских учреждениях Гейдельберга и Берлина. Он занимался в Патологоанатомическом институте у профессора Арнольди, в лаборатории физиологической химии профессора Сальковского, слушал лекции профессоров Вирхова, Бергмана, Эвальдса, невропатолога Громана, прошел бактериологический курс у профессора Эрнста, курс практического акушерства у профессора Дюрссена в Берлине, прослушал курсы по детским болезням профессора Багинского и по нервным болезням профессора Герхардта… Работая в терапевтических клиниках и отделениях берлинских больниц, Евгений Сергеевич заметил, как хорошо организован у немцев уход за больными, и предлагал организовать подобный в русских больницах.
Эта командировка была для доктора Боткина чрезвычайно плодотворной: он получил разносторонние медицинские познания на самом высоком уровне и был прекрасно подготовлен к самостоятельной лечебной и научной работе.
В мае 1897 года Конференция императорской Военно-медицинской академии удостоила Евгения Сергеевича Боткина звания приват-доцента по внутренним болезням с клиникой. Молодой доктор начал преподавать. О чем же сказал он на своей первой лекции? О профессиональных навыках медика? О необходимости правильной диагностики? О достижениях современной медицины? Нет. Он сказал о том, что врач, прежде всего, должен проявлять милосердие, искреннее сердечное участие и сочувствие к больному человеку: «Так не скупитесь же, приучайтесь щедрой рукой давать сочувствие тому, кому оно нужно… пойдемте все с любовью к больному человеку, чтобы вместе учиться, как быть ему полезными». Служение медика Евгений Сергеевич считал истинно христианским деланием, сродни священническому. Он часто напоминал студентам о том, что необходимо «добросовестно исполнять свой священный долг относительно… несчастных больных, относясь к ним со всею заботливостью, на которую только способны, с искренней сердечностью, в которой они так нуждаются. Врач знает, что этим он не „балует“ больного, а исполняет лишь священный долг свой».
Будучи верующим человеком, Евгений Сергеевич имел христианский взгляд на болезни, видел их связь с душевным состоянием пациента: «Знакомство с душевным миром больного врачу не менее важно, чем представление об анатомических изменениях и нарушении физиологических функций тех или других клеточек его тела… А как часто все физические недуги больного оказываются лишь последствием или проявлением его душевных волнений и мук, которыми так богата наша земная жизнь и которые так плохо поддаются нашим микстурам и порошкам». Позднее, в одном из своих писем к сыну Юрию, он выразил свое отношение к профессии медика как к средству познания Божией премудрости: «Главный восторг, который испытываешь в нашем деле… заключается в том, что для этого мы должны все глубже и глубже проникать в подробности и тайны творений Бога, причем невозможно не наслаждаться их целесообразностью и гармонией и Его высшей мудростью».
Георгиевская община
С 1897 года доктор Боткин, с оставлением в должности сверхштатного врача при Мариинской больнице, начал свою врачебную деятельность в общинах сестер милосердия Российского общества Красного Креста. Вначале он стал сверхштатным врачом амбулатории лечебницы Свято-Троицкой Общины сестер милосердия. Это была одна из крупнейших общин России, которая состояла под покровительством государыни Александры Феодоровны. Сестры общины участвовали в Крымской, русско-турецкой и других войнах.
Но гораздо большую роль в жизни доктора сыграла другая община Красного Креста. С января 1899 года Евгений Сергеевич стал главным врачом Санкт-Петербургской Общины сестер милосердия в честь святого Георгия. Эта община создавалась при деятельном участии его отца, который состоял в ней почетным консультантом. Она была основана в 1870 году и находилась под покровительством императрицы Марии Феодоровны. В Уставе общины значилось: «Твердой ногой стать против напора бедствий, преследующих человечество в виде жалких гигиенических условий нашего быта, ежедневных болезней, эпидемий, а в случае войны — облегчить страдания раненых на поле битвы». Для этого надо было создать санитарный персонал, который посвятил бы все свои силы бескорыстному, самоотверженному служению страдающему человеку.
Несмотря на то, что Красный Крест был светской организацией, для поступления на работу в его общины существовали конфессиональные ограничения: в число сестер принимались только христианки, знавшие основные молитвы. Сестры во время своего служения должны были жить в общине и не имели права выходить замуж. Программу обучения для них разработал сам Сергей Петрович Боткин. Сестры изучали анатомию, физиологию, гигиену, им читали специальные курсы по внутренним болезням, хирургии, обучали уходу за больными.
Главными пациентами Георгиевской общины являлись люди из беднейших слоев общества, однако врачи и обслуживающий персонал подбирались в ней с особенной тщательностью. Некоторые женщины высшего сословия трудились там простыми медсестрами и считали почетным для себя это занятие. Сестры милосердия не только оказывали медицинскую помощь бедным людям, но и посещали квартиры больных, помогали устроиться на работу, определить кого-либо в богадельню. Благодаря подвижническому настрою духовника общины, известного протоиерея Алексия Колоколова, «никогда себя не щадившего в исполнении своего пастырского призвания», среди сотрудников царило такое воодушевление, такое желание помогать страждущим людям, что георгиевцев сравнивали с первохристианской общиной. «Сестры общины отдали себя святому делу служения больным с нераздельным усердием, напоминающим первые времена христианства», — писали, например, в «Санкт-Петербургских ведомостях».
Конечно, должность главного врача такой общины могла быть доверена только высоконравственному и верующему человеку. Как правило, перед подобным назначением о кандидате собиралась вся информация, с предыдущего места службы о нем запрашивалась точная и полная характеристика как служебных, так и нравственных качеств. Поэтому тот факт, что Евгения Сергеевича приняли работать в это образцовое учреждение, говорил о многом.
В это время у доктора Боткина были и другие обязанности: врач для командировок VI разряда при Клиническом военном госпитале, терапевт Мариинской больницы для бедных, преподаватель в Императорской Военно-медицинской академии. Но попечение о своей общине он не оставлял никогда. «Моя община», — называл он георгиевцев. Он заботился об обучении персонала, с участием относился к состоянию больных — все стороны деятельности общины находились под его наблюдением. Каждому пациенту, как богатому, так и бедному, Евгений Сергеевич уделял одинаковое внимание и старался всеми возможными способами помочь больному. Известно много фактов, подтверждающих то, что в Общине святого Георгия царил дух исключительного милосердия. Приведем один случай, произошедший во время первой мировой войны. Один больной простого звания, лежавший в больнице, никак не поправлялся и пребывал в глубоком унынии. Врач, навестив его и узнав о его настроении, в самых ласковых выражениях пообещал, что ему приготовят любое блюдо, которое бы тот согласился отведать. По желанию больного нажарили свиных ушек. От такого внимания он приободрился, повеселел и вскоре пошел на поправку.
В июле 1900 года Евгения Сергеевича и пятерых сестер милосердия Общины отправили в Софию для работы в Александровском госпитале, где был плохо организован уход за больными. Об их деятельности в этом госпитале сообщал дипломатический посол в Болгарии статский советник Бахметев: «Деятельность их проявилась так быстро и так благотворно, что нельзя не нарадоваться, глядя на улучшения и преобразования, которых они уже успели достигнуть. Добрые, работящие и опытные наши сестры привлекли к себе врачей своими практическими познаниями, а больных — сердечным и нежным обращением, что те и другие утверждают, что более не могут без них существовать. И что до сих пор не отдавали себе отчета в том ужасном положении, в котором находилась больница». О докторе Боткине господин Бахметев сообщал: «Доктор Боткин пробыл здесь две недели и, неусыпно работая для ознакомления сестер со столь новыми для них условиями, а также, что еще важнее, для ознакомления докторов с деятельностью сестер, заслужил всеобщую благодарность и уважение. Весь врачебный корпус встретил и проводил его с величайшим почетом и неподдельной симпатией». Свой отзыв о работе Евгения Сергеевича посол отправил даже императрице Марии Феодоровне, которая написала на тексте доклада: «Прочла с удовольствием». По высочайшему соизволению императрицы доктора Боткина за усердные труды в Софии наградили знаком Красного Креста и болгарским орденом «За гражданские заслуги».
При своей большой занятости доктор Боткин находил время и для научной работы: он читал лекции, проводил практические занятия у студентов и рецензировал диссертации кандидатов на соискание степени доктора медицины.
На русско-японской войне
В 1904 году началась русско-японская война. Евгений Сергеевич, оставив жену и четверых маленьких детей (старшему было в то время десять лет, младшему — четыре года), добровольцем отправился на Дальний Восток. Он был вправе не ходить на войну — никто не осудил бы его за это — но, но, будучи человеком, горячо любящим Россию, доктор Боткин не мог оставаться в стороне, когда речь шла о чести и безопасности Родины.
Он был назначен помощником Главноуполномоченного Российского общества Красного Креста при действующих армиях по медицинской части. В обязанности доктора Боткина входила организация в Маньчжурском районе походных госпиталей, лазаретов, эвакуационных пунктов, закупка медикаментов и оборудования, своевременная эвакуация раненых и больных. Работа эта была связана со многими трудностями, поскольку до этого времени общество Красного Креста не работало в Маньчжурии и не имело здесь достаточного количества помещений, в которых могли бы разместиться госпитали и лазареты.
Одной из самых первых забот доктора на войне стало то, чтобы госпитали и лазареты обязательно посещал священник для совершения Таинств, треб и оказания духовной помощи больным и раненым воинам. Если в тыловых госпиталях решить этот вопрос было проще, так как к больным приходили священники из местных церквей, то в Маньчжурии найти православного священника было делом нелегким. Но Евгений Сергеевич, любивший богослужения, прилагал все усилия к тому, чтобы его подчиненные и раненые не оставались без церковных служб — и все настолько привыкли к этим службам, что когда госпиталю при эвакуации пришлось отослать походную церковь, врачи устроили «храм» из подручных средств. Сам доктор вспоминает об этом так: «По канавке, которой был окружен церковный шатер, натыкали сосенок, сделали из них Царские врата, поставили одну сосенку за алтарем, другую — впереди перед аналоем, приготовленным для молебна; на две последние сосенки повесили по образу — и получилась церковь, которая казалась еще ближе всех других к Богу, потому что стоит непосредственно под Его небесным покровом. Его присутствие чувствовалось в ней больше, чем в какой-либо другой, и так вспоминались слова Христа: „Где двое или трое соберутся во Имя Мое, там и Я посреди их“. Эта всенощная среди сосен в полутьме создавала такое чудное молитвенное настроение, что нельзя было не подтягивать хору и не уйти в молитву, забыв все житейские мелочи».
Евгений Сергеевич занимал высокую административную должность, которая предполагала более решение организационных вопросов, нежели участие в боях, однако он не мог оставаться на войне просто сторонним наблюдателем. Петр Боткин вспоминал: «Когда разразилась японская война, мой брат был из первых, бросившихся телом и душой в эту сумятицу… Сразу же оказался на самых передовых позициях. Спокойствие его и смелость в самые критические моменты на поле битвы были примером». Евгений Сергеевич перевязывал раненых на поле боя, при отступлении лично эвакуировал их, одним из последних врачей покинул оставленный нашими войсками Вафангоу. В его формулярном списке сказано, что он находился в сражениях под Вафангоу[2], в Ляоянских боях[3] и на реке Шахэ[4].
Он написал с фронта множество писем, которые вскоре после войны были опубликованы отдельной книгой — «Свет и тени русско-японской войны 1904–1905 гг.» Эта книга свидетельствует о том, что в тяжелых условиях военного времени Евгений Сергеевич не только не утратил любви к Богу, но, наоборот, укрепился в доверии к Нему. Вот лишь одно из таких свидетельств.
В одном из сражений Евгений Сергеевич делал перевязку раненому санитару. Тот мучился не столько от ран, сколько от того, что в разгар боя оставил артиллерийскую батарею без медика. Доктор Боткин взял у него сумку и сам отправился на позиции, где попал под сильный артобстрел японцев. Сам доктор так описывает этот трудный день:
«Это был перст Божий, который и решил мой день.
– Иди спокойно, — сказал я ему, — я остаюсь за тебя.
Я взял его санитарную сумку и пошел дальше на гору, где на склоне ее и сел около носилок. Снаряды продолжали свистеть надо мной, разрываясь на клочки, а иные, кроме того, выбрасывали множество пуль, большею частью далеко за нами. <…> За себя я не боялся: никогда в жизни еще я не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убежден, что, как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает; а если пожелает — на то Его святая воля… Я не дразнил судьбы, не стоял около орудий, чтобы не мешать стреляющим и чтобы не делать ненужного, но сознавал, что я нужен, и это сознание делало мое положение приятным.
Когда сверху раздавался зов: „Носилки!“ — я бежал наверх с фельдшерской сумкой и двумя санитарами, несшими носилки; я бежал, чтобы посмотреть, нет ли такого кровотечения, которое требует немедленной остановки, но перевязку мы делали пониже, у себя на склоне».
Во время срочных эвакуаций доктор Боткин не уезжал вместе со всеми, но оставался ждать опоздавших раненых. Он встречал их, выносимых товарищами из близкого боя, и отправлял на колесных носилках за отступавшими войсками. Когда однажды раненый солдат, которому доктор делал перевязку, волновался, что может попасть в руки японцев, Евгений Сергеевич сказал, что в таком случае останется вместе с ним. Солдат мгновенно успокоился: с Боткиным не страшно нигде.
С глубоким уважением к военным медикам доктор приводит рассказ об Евгениевском госпитале, которому пришлось срочно эвакуироваться из Ляояна. Раненые почти все уже были вывезены в безопасное место, медики торопливо паковали медикаменты, не успевая собрать даже личные вещи. В этот напряженный момент к врачам приехал Главноуполномоченный Исполнительной комиссии в Маньчжурии камергер Александровский и приказал срочно выезжать, а из помещения вынести только самое для них ценное, то, что можно унести с собой. Через несколько минут появились врачи, неся на руках гроб с телом умершего в их госпитале офицера.
С не меньшим, а может, и большим благоговением доктор говорит в письмах о простых солдатах, которые для него были любимыми «солдатиками», «святыми ранеными». Евгения Сергеевича восхищало то, с каким мирным духом и терпением простые солдаты переносили ужасные страдания и встречали смерть. «Никто-то, никто из них не жалуется, никто не спрашивает: „За что, за что я страдаю?“ — как ропщут люди нашего круга, когда Бог посылает им испытания», — с умилением писал он жене. Сердечно любя русских солдат, Боткин признавался, что сначала ему было трудно оказывать медицинскую помощь пленным врагам, приходилось пересиливать себя: «Каюсь, вид раненого японца в своем кэпи среди всех этих мук мне был неприятен, и я заставил себя подойти к нему. Это, конечно, глупо: чем он-то виноват в страданиях наших солдатиков, с которыми он их разделяет! — но уже слишком душа переворачивается за своего, родного». Однако христианское сострадание постепенно победило: впоследствии Евгений Сергеевич с искренней нежностью и любовью относился не только «своим», но и к «чужим» раненым.
Поражения русской армии в японской войне Евгений Сергеевич переживал тяжело, но при этом смотрел на вещи духовно: «Целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга, что мелкие личные расчеты ставятся выше понятия об отчизне, выше Бога».
Вообще, с духовной точки зрения доктор смотрел на любые, даже, казалось бы, незначительные события. Как удивительно он, например, описывает грозу, внезапно разразившуюся на поле боя! «Тучи все гуще и плотнее заволакивали небо, пока оно не разразилось на вас величественным гневом. Это был Божий гнев, — но гнев людской от этого не прекратился и, Господи! — какая резкая была между ними разница!.. Как ни похож грохот орудий на гром грозы, он показался мелким и ничтожным перед громовыми раскатами: одно казалось грубым, распущенным человеческим переругиванием, другое — благородным гневом величайшей души. Злыми искрами разгоряченных глаз явились яркие огни стреляющих орудий рядом с ясной молнией, болью раздиращей Божественную душу.
– Стойте, люди! — казалось, говорил Божий гнев: — очнитесь! Тому ли Я учу вас, несчастные! Как дерзаете вы, недостойные, уничтожать то, чего не можете создать?! Остановитесь, безумные!
Но, оглушенные взаимной ненавистью, не слушали Его разъяренные люди и продолжали свое преступное, неумолимое взаимное уничтожение».
В одном из писем к жене Евгений Сергеевич рассказывает, как он, только-только уложив в поезд всех раненых, обнаружил, что один из пассажиров уже скончался — не доехав до больницы, но сразу прибыв «на самую важную станцию». Заканчивает он этот рассказ словами, которые ясно обнаруживают настроение его сердца: «Какое же блаженство должна испытывать человеческая душа, переходя из своего темного, тесного вагона к Тебе, о, Господи, в Твою неизмеримую, безоблачную, ослепительную высь!»
В мае 1905 года доктор Боткин, еще находясь в действующей армии, был пожалован званием почетного лейб-медика императорского двора. Этот чин присваивался не только медикам, находящимся на придворной службе, но также и врачам, успешно проявившим себя в различных областях медицинской науки и практики. Лица, удостоенные звания почетного лейб-медика, могли претендовать и на получение должности лейб-медика Высочайшего Двора.
Осенью того же года Евгений Сергеевич вернулся в Санкт-Петербург к месту своего постоянного служения. За мужество и самоотверженность на войне он был награжден орденами святого Владимира IV и III степени с мечами и произведен в звание статского советника. Однако самой ценной наградой для доктора были не ордена, но искренняя любовь и признательность как его пациентов, так и его сотрудников. Среди многочисленных знаков отличия и памятных сувениров, привезенных доктором Боткиным с войны, была скромная папка-адрес, подаренная на прощание его подчиненными — медицинскими сестрами, бывшими вместе с ним на фронте. Они писали: «Глубокоуважаемый Евгений Сергеевич! За то недолгое, но тяжелое время, которое Вы провели вместе с нами, мы видели от вас столько доброго, хорошего, что при разлуке с Вами хотим высказать наши глубокие, искренние чувства. В вас мы видели не сурового, сухого начальника, а глубоко преданного своему делу, искреннего, отзывчивого, чуткого человека, скорее, родного отца, готового в тяжелую минуту помочь и оказать участие, сочувствие, которые так дороги здесь, вдали от родных, особенно для женщины, часто неопытной, непрактичной и юной. Примите же, дорогой Евгений Сергеевич, нашу глубокую, искреннюю благодарность. Да благословит вас Господь во всех ваших делах и начинаниях и пошлет вам здоровья на многия, многия лета. Верьте, что благодарные наши чувства никогда не изгладятся из сердец наших».
Лейб-медик
В Санкт-Петербурге Евгений Сергеевич снова приступил к преподавательской работе в Военно-медицинской академии. Его имя становилось все более известным в столичных кругах. Книга «Свет и тени русско-японской войны» для многих открыла новые стороны личности доктора Боткина. Если раньше его знали как высокопрофессионального медика, то письма обнаружили для всех его христианское, любящее, безгранично сострадательное сердце и непоколебимую веру в Бога. Императрица Александра Феодоровна, прочитав «Свет и тени русско-японской войны», пожелала, чтобы Евгений Сергеевич стал личным доктором Императора.
В пасхальное воскресенье, 13 апреля 1908 года, император Николай II подписал указ о назначении доктора Боткина своим лейб-медиком. В связи с этим назначением Евгений Сергеевич был уволен с должности врача для командировок VII разряда при Клиническом военном госпитале. В Общине святого Георгия доктор остался Почетным членом-консультантом и Почетным благотворителем.
Осенью 1908 года семья Боткиных переехала в Царское Село и поселилась в уютном доме с небольшим палисадником на Садовой улице. Старшие сыновья Дмитрий и Юрий стали учиться в Царскосельском лицее, младшие Татьяна и Глеб занимались дома с гувернерами. В воскресные и праздничные дни все дети ходили в храм. Татьяна Боткина вспоминала: «По воскресеньям мальчики помогали священнику во время службы в лицейской церкви. Они приходили задолго до начала службы. Юрий пел в хоре, а глубоко верующий Дмитрий любил погружаться в долгие молитвы». Сам Евгений Сергеевич любил посещать Царскосельский Екатерининский Собор. Здесь находился почитаемый им образ святого великомученика и целителя Пантелеимона с частицей его мощей и ковчег, в котором были помещены большой перст святого великомученика Георгия, часть Древа Господня, Ризы Пресвятой Богородицы и мощи разных святых.
Теперь, после нового назначения, Евгений Сергеевич должен был постоянно находиться при Императоре и членах его семьи, его служба при царском дворе протекала без выходных дней и отпусков. Обычно увольнение в отпуск лейб-медика производилось только по каким-нибудь веским причинам, например по болезни, и только по Высочайшему повелению. Придворным врачам, помимо выполнения своих прямых обязанностей, позволялось заниматься также лечебной практикой в различных медицинских учреждениях и вести частный прием.
Царскую семью обслуживал большой штат врачей, среди которых были самые разные специалисты: хирурги, окулисты, акушеры, дантисты. Так, в 1910 году их было сорок два: пять лейб-медиков, двадцать три почетных лейб-медика, три лейб-хирурга, семь почетных лейб-хирургов, лейб-акушер, лейб-окулист, лейб-педиатр и лейб-отиатр. Многие специалисты имели более высокие звания, чем скромный приват-доцент, но доктора Боткина отличали особый талант диагноста и чувство искренней любви к своим больным.
Как специалист по внутренним болезням, доктор Боткин должен был ежедневно наблюдать за здоровьем августейших пациентов. Утром и вечером он осматривал государя и государыню, их детей, давал медицинское советы, назначал в случае необходимости лечение. Император Николай II относился к своему лейб-медику с большой симпатией и доверием и терпеливо выдерживал все лечебно-диагностические процедуры. Известно, что император отличался физической крепостью и хорошим здоровьем и не нуждался в постоянном наблюдении врача. Поэтому главной пациенткой доктора стала императрица, лечение которой требовало особого внимания и деликатности по причине ее болезненности. Каждый день врач осматривал императрицу в ее спальне. При этом она почти всегда расспрашивала доктора о здоровье своих детей или давала какие-нибудь поручения по делам благотворительности, поскольку Боткин участвовал в тех благотворительных начинаниях, которые курировала императорская семья. Так, в Царском Селе располагались больницы Красного Креста, где впоследствии проходили обучение на звание сестры милосердия императрица Александра Феодоровна и великие княжны Ольга и Татьяна и где впоследствии был откры